овременную энергосистему невозможно вывести из строя одним ударом по электростанции. Ее устойчивость определяется тем, насколько быстро система способна заменить потерянную генерацию импортом, перебросить мощность из другого региона, подключить гидроэнергетику, перераспределить нагрузку и сохранить работу критической инфраструктуры. Поэтому настоящая уязвимость возникает не тогда, когда уничтожен отдельный объект, а когда постепенно исчезают связи, позволяющие системе компенсировать повреждения.
Под этим углом интересен материал The New York Times о якобы перехваченном российском плане зимней кампании. Украинская сторона утверждает, что сначала предполагаются удары по западным подстанциям, через которые поступает европейский импорт, затем по гидроэнергетике, а после этого по инфраструктуре, обеспечивающей работу трех подконтрольных Киеву АЭС. Подлинность документа независимо не подтверждена, поэтому воспринимать эту последовательность как установленный российский план преждевременно. Но сама описанная логика выглядит вполне рациональной с военной точки зрения: не обязательно уничтожать всю генерацию, если можно последовательно лишить систему возможностей восполнять потери.
Есть и еще одна важная оговорка. Заявленные в публикации почти 15 ГВт создают впечатление, будто речь идет буквально обо всей украинской энергетике. Однако 21 августа Минэнерго Украины сообщало, что 15 ГВт считается доступной мощностью в вечерний максимум с учетом когенерации и импорта, тогда как к 1 ноября планировалось увеличить ее до 19,6 ГВт, а к концу года до 21,4 ГВт. Одновременно сама возможность масштабной зимней кампании уже не выглядит чистой гипотезой: 30 сентября Россия нанесла один из крупнейших за последние месяцы ударов по украинской энергетике. Reuters сообщал о 285 ракетах и беспилотниках, аварийных отключениях, а также перебоях транспорта и водоснабжения. Россия при этом заявляет, что поражает объекты, связанные с украинским военным производством и инфраструктурой.
Но наиболее показателен в предполагаемом плане даже не объем генерации, а сама последовательность целей. Импортные подстанции: возможность получить энергию извне, гидроэнергетика даёт возможность быстро балансировать систему, атомные станции являются ее базовой генерацией, водоканалы и насосные станции дают возможность городам нормально существовать. Если поражать эти элементы последовательно, объектом воздействия становится не электростанция как таковая, а способность государства поддерживать связанность собственной инфраструктуры.
В этом и состоит более широкий смысл происходящего. Индустриальная война прошлого стремилась уничтожить завод, мост или электростанцию. Системная война XXI века постепенно смещается к другому принципу: можно оставить большую часть объектов физически существующими, но сделать так, чтобы они перестали работать как единое целое. Поэтому главный вопрос вокруг публикации NYT не только в том, существует ли конкретный российский документ. Гораздо важнее, становится ли разрушение связей между генерацией, импортом, передачей энергии и коммунальными системами самостоятельной стратегией войны. Если нынешняя практика ударов продолжит развиваться именно в этом направлении, ответ на этот вопрос постепенно даст сама реальность, а не содержание очередного «перехваченного плана».
Под этим углом интересен материал The New York Times о якобы перехваченном российском плане зимней кампании. Украинская сторона утверждает, что сначала предполагаются удары по западным подстанциям, через которые поступает европейский импорт, затем по гидроэнергетике, а после этого по инфраструктуре, обеспечивающей работу трех подконтрольных Киеву АЭС. Подлинность документа независимо не подтверждена, поэтому воспринимать эту последовательность как установленный российский план преждевременно. Но сама описанная логика выглядит вполне рациональной с военной точки зрения: не обязательно уничтожать всю генерацию, если можно последовательно лишить систему возможностей восполнять потери.
Есть и еще одна важная оговорка. Заявленные в публикации почти 15 ГВт создают впечатление, будто речь идет буквально обо всей украинской энергетике. Однако 21 августа Минэнерго Украины сообщало, что 15 ГВт считается доступной мощностью в вечерний максимум с учетом когенерации и импорта, тогда как к 1 ноября планировалось увеличить ее до 19,6 ГВт, а к концу года до 21,4 ГВт. Одновременно сама возможность масштабной зимней кампании уже не выглядит чистой гипотезой: 30 сентября Россия нанесла один из крупнейших за последние месяцы ударов по украинской энергетике. Reuters сообщал о 285 ракетах и беспилотниках, аварийных отключениях, а также перебоях транспорта и водоснабжения. Россия при этом заявляет, что поражает объекты, связанные с украинским военным производством и инфраструктурой.
Но наиболее показателен в предполагаемом плане даже не объем генерации, а сама последовательность целей. Импортные подстанции: возможность получить энергию извне, гидроэнергетика даёт возможность быстро балансировать систему, атомные станции являются ее базовой генерацией, водоканалы и насосные станции дают возможность городам нормально существовать. Если поражать эти элементы последовательно, объектом воздействия становится не электростанция как таковая, а способность государства поддерживать связанность собственной инфраструктуры.
В этом и состоит более широкий смысл происходящего. Индустриальная война прошлого стремилась уничтожить завод, мост или электростанцию. Системная война XXI века постепенно смещается к другому принципу: можно оставить большую часть объектов физически существующими, но сделать так, чтобы они перестали работать как единое целое. Поэтому главный вопрос вокруг публикации NYT не только в том, существует ли конкретный российский документ. Гораздо важнее, становится ли разрушение связей между генерацией, импортом, передачей энергии и коммунальными системами самостоятельной стратегией войны. Если нынешняя практика ударов продолжит развиваться именно в этом направлении, ответ на этот вопрос постепенно даст сама реальность, а не содержание очередного «перехваченного плана».