выстрел.
нож приставлен к глотке – алое пламя слизывает с них окровавленные письма: бессвязные, вырваные и скомканные – рвёт на мелкие крупицы изученный голос. фарс в нашем случае чреват бессмысленностью, нуар же приобретёт оттенок жалости и похоти.
панацея-осаждавшая иллюзия, не твои ли клятвы?
ты – иллюзионист, столь же изыскано играющий на чувствах подобно богемному пианисту, что сноровит потешить чужую прихоть. твоим словам присуща скаредность – опиум истёсывавший внутреннюю плоть с помощью обожженных пальцев. тебе не нужно было говорить, ведь ты показывал это иначе.
бессонные ночи, нашёптывающий глубокий словно арфа голос, кисти блуждающие сквозь призму пулевых ранений.
холодное оружие с пронизывающим треском опадает. магазин пуст. слова застрявшие обагренным комом – узник в сладостных объятьях этернитета.
вызывающие затишье, где впредь – места тебе нет.
нож приставлен к глотке – алое пламя слизывает с них окровавленные письма: бессвязные, вырваные и скомканные – рвёт на мелкие крупицы изученный голос. фарс в нашем случае чреват бессмысленностью, нуар же приобретёт оттенок жалости и похоти.
панацея-осаждавшая иллюзия, не твои ли клятвы?
ты – иллюзионист, столь же изыскано играющий на чувствах подобно богемному пианисту, что сноровит потешить чужую прихоть. твоим словам присуща скаредность – опиум истёсывавший внутреннюю плоть с помощью обожженных пальцев. тебе не нужно было говорить, ведь ты показывал это иначе.
бессонные ночи, нашёптывающий глубокий словно арфа голос, кисти блуждающие сквозь призму пулевых ранений.
холодное оружие с пронизывающим треском опадает. магазин пуст. слова застрявшие обагренным комом – узник в сладостных объятьях этернитета.
вызывающие затишье, где впредь – места тебе нет.